ГЛАВА 23. КРАСНЫЙ СНЕГ
Запах мандаринов висел в прихожей как облако — плотное, сладкое, почти осязаемое. Он смешивался с хвойной горечью ёлки, которую они втащили с Леной час назад, и с чем-то ещё, едва уловимым, выпечным — Лена утром ставила тесто для пирога. Обычные запахи. Домашние. Те, от которых ещё пару месяцев назад у него щемило сердце от счастья.
Сейчас они щемили от страха. Артём стоял в проёме между прихожей и гостиной, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрел. Впитывал. Как иссохшая земля впитывает первый дождь — жадно, болезненно, зная, что скоро снова будет пекло.
В гостиной горел верхний свет, и ёлка вспыхивала тысячью разноцветных искр. Маша, их тринадцатилетняя дочь, стояла на табуретке и сосредоточенно расправляла гирлянду на верхних ветках. Язык закушен, брови сдвинуты — вся в него, в те моменты, когда он правил сложный код. Серёжа пыхтел у подножия ёлки, пытаясь водрузить на конец ветки пластиковую игрушку.
— Пап, она не лезет! — Серёжа обернулся, ища поддержки. Но Артём не успел ответить. Из-за ёлки вылетела Алиса. Пятилетний рыжий вихрь в пижаме с зайчиками. Она кружилась вокруг игрушечного Деда Мороза, который стоял рядом с ёлкой с мешком ваты, и напевала что-то своё, бессловесное, похожее на колыбельную, перепутанную с маршем.
— Смотри, смотри, я снежинка! — крикнула она, заметив отца, и закружилась быстрее, пока не упала на ковёр, заливисто хохоча.
Лена вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Лицо раскраснелось от плиты, в волосах запуталась ёлочная мишура — наверное, Алиса постаралась. Она поймала взгляд мужа и улыбнулась. Той самой улыбкой, ради которой он когда-то свернул горы.
— Нравится? — спросила она тихо, кивнув на ёлку.
— Очень, — ответил Артём, и голос предательски дрогнул.
Он смотрел на них — на Машу с гирляндой, на Серёжу со звездой, на Алису, барахтающуюся в ворохе мишуры, на Лену, пахнущую мукой и мандаринами, — и его зрение, его проклятый дар, рисовало поверх этой идиллии совсем другую картину.
Их ауры.
Они всегда светились. Лена — тёплым, медовым светом, плотным и спокойным, как старая бронза. Маша — неровно, с золотистыми вспышками подросткового максимализма. Серёжа — чисто-голубым, с зеленцой любопытства. Алиса — ярко-оранжевым, как маленькое солнце.
Сейчас это свечение было... слишком интенсивным. Слишком совершенным. Как будто кто-то увеличил насыщенность на фоторедакторе, сделав картинку неестественно, приторно красивой.
Он моргнул, пытаясь сбросить наваждение. Ауры остались прежними. Но осадок — остался.
— Тём, — голос Лены вырвал его из ступора. — Ты не сходишь в магазин?
Он перевёл взгляд на жену. — Мы забыли сливки для торта. И рыбу, которую Серёжа любит. — Она виновато улыбнулась. — Красную, слабосолёную. Там уже почти всё закрываться будет, а завтра столько дел... Сбегаешь?
Кивок вышел автоматическим. Он подошёл, чмокнул её в висок, чувствуя тепло кожи и запах ванили. Потрепал Серёжу по макушке, поймал на лету Алису, подбросил, поймал снова, поцеловал в нос и поставил на пол. Маша помахала ему с табуретки.
— Я быстро, — сказал он, уже надевая куртку.
На пороге он замер.
Дверь за спиной закрылась, отсекая смех, тепло, свет. Коридор подъезда встретил его привычной сыростью и тусклым мерцанием энергетических следов на стенах. Но сейчас он смотрел не на стены.
Он смотрел на дверь своей квартиры.
Обычная железная дверь. Номерок. Глазок. Всё как у людей. Но его зрение... его зрение видело шов.
Тонкая, едва заметная линия опечатывала дверь по периметру. Она не была физической — он не мог бы её потрогать. Она светилась тусклым, болезненно-сиреневым светом. Тем же светом, что и метка на полу месяц назад. Тем же, что и логотип в углу телеэкрана.
Артём стоял перед дверью в свою квартиру и чувствовал, как внутри разрастается холод. Эта линия не была угрозой. Она была маркером. Обозначением границы. Как охотничий флажок, которым обносят лес перед облавой.
«Не входи», — шепнуло что-то внутри. «Не выпускай их. Здесь безопасно. За этой чертой — безопасно».
Он уже поднял руку, чтобы нажать на звонок, сказать, что передумал, что пойдёт завтра...
Из-за двери донёсся голос Алисы, приглушённый, но отчётливый:
— А папа скоро вернётся? Он принесёт мне шоколадку?
И голос Лены, успокаивающий:
— Скоро, солнышко. Папа быстро. Он же у нас самый быстрый, правда?
Детский смех. И снова — возня, беготня, жизнь.
Артём убрал руку от звонка. Сжал ключи в кармане. Сиреневая линия пульсировала на периферии зрения, напоминая о себе.
«Я быстро, — подумал он, и мысль эта была тяжёлой, как камень. — Двадцать минут. Ничего не случится за двадцать минут».
Он шагнул к лифту. Нажал кнопку. Лифт поехал, гремя тросами.
И только когда кабина поползла вниз, он заметил, что сиреневая линия осталась на его двери. Но точно такая же, чуть более бледная, теперь проступала и на стенах лифта. И на кнопках. И на его собственной руке, сжимающей поручень.
Тонкая, едва заметная паутина.
Опутывающая всё.
Он вышел из подъезда в декабрьский вечер. Небо над городом было густо-синим, почти чёрным, и в этой черноте, низко, над крышами, висело неестественное жёлто-оранжевое зарево — свет города, отражённый от снега. Снегопад начался снова. Крупные, ленивые хлопья падали в свете фонарей, и каждый хлопок, прежде чем коснуться земли, на мгновение вспыхивал и гас, словно крошечный сигнал бедствия.
Артём глубоко вдохнул морозный воздух. Он пах выхлопными газами и почему-то — железом. Холодным, ржавым железом.
Он пошёл к магазину, стараясь не смотреть по сторонам. Не видеть, как ауры прохожих неестественно ярко светятся в предпраздничной суете. Не замечать, как от витрин с мигающими гирляндами тянутся в небо тонкие, как волосы, фиолетовые нити.
Он просто шёл. Быстро. Обещая себе вернуться через двадцать минут.
Он ещё не знал, что из этой двадцатиминутки уже не вернётся прежним.
ЗЕРКАЛЬНЫЙ ЛАБИРИНТ
Супермаркет встретил его грохотом. Не просто шумом — именно грохотом. Артём перешагнул порог, и звуковая волна ударила в грудь, как таран. Тележки лязгали металлом, детские голоса визжали, динамики над головой надрывались электронной версией «В лесу родилась ёлочка» — той самой, от которой у нормальных людей поднимается настроение, а у него сейчас заскрежетало в зубах.
Свет. Свет здесь был отдельным видом пытки. Яркий, стерильный, белый — он лился с потолка, отражался от кафеля, от полированных тележек, от сотен блестящих упаковок. Он не освещал — он выжигал. Артём сощурился, но его зрение, его проклятое зрение, не знало фильтров. Оно впитывало всё.
Люди. Они текли мимо него сплошным потоком — уставшие, озверевшие от предпраздничной суеты лица, нагруженные корзины, дети, вцепившиеся в полки с игрушками. И ауры. Боже, эти ауры. Они смешались в какофонию цвета, которую его мозг отказывался обрабатывать.
Рядом с ним женщина в пуховике с остервенением пихала в тележку пакеты с мандаринами — от неё разило жёлто-оранжевым, раздражённым, как осиный рой. Мужчина у стеллажа с шампанским излучал сизую усталость — он был здесь не потому, что хотел, а потому что «надо». Двое подростков у витрины с гаджетами светились ядовито-зелёной завистью, пожирая глазами цены. А над всем этим, над каждым человеком, над каждой тележкой, над каждым визгливым динамиком висело тонкое, едва уловимое фиолетовое марево — искусственное веселье, навязанное извне, запрограммированное.
«Ёлочка гори, ёлочка гори, ёлочка гори...» — надрывались колонки.
Артём зажмурился на секунду. Сглотнул. Заставил себя дышать.
Сливки. Рыба. Двадцать минут.
Он схватил тележку, стараясь не касаться ручки голыми руками — через перчатки он чувствовал холодную, серую энергетику тысяч чужих ладоней, что держали её до него. Покатил в молочный отдел.
Сливки лежали на полке ровными рядами, в своих бело-голубых пачках. Он протянул руку.
Он не услышал — он почувствовал. Резкое, болезненное изменение давления в воздухе. Как перед грозой. Только грозы не было. Был супермаркет с его стерильным светом и идиотской музыкой.
Он обернулся.
Рядом с ним, буквально в полуметре, стояла женщина.
Лет тридцати пяти — сорока. Обычная. Короткая стрижка, уставшие глаза, дешёвый пуховик с пятном на рукаве. В руках корзинка с минимумом продуктов — хлеб, молоко, пачка пельменей. Одна из тысяч. Одна из миллионов.
Она улыбнулась ему.
— Ой, извините! — сказала она, и голос у неё был обычный, усталый, чуть виноватый. — Я не хотела помешать.
Она посторонилась, давая ему пройти к полке.
Артём кивнул, выдавил вежливую улыбку и уже хотел отвернуться к сливкам...
И тут его зрение вспыхнуло.
Сначала он подумал, что это блик от лампы. Но нет. От женщины, от её груди, из самой середины её совершенно обычного пуховика, тянулась нить.
Тончайшая. Почти невидимая. Серебристая, как паутина в утреннем тумане. Она тянулась не вверх и не вниз — она уходила куда-то вглубь магазина, в сторону отдела товаров для дома, теряясь между стеллажами.
Артём замер. Сливки перестали существовать. Рыба перестала существовать. Весь этот грохочущий, светящийся кошмар супермаркета схлопнулся в одну точку — в эту серебристую нить, пульсирующую в такт его сердцу.
Женщина уже ушла. Растворилась в толпе. Но нить осталась. Она висела в воздухе, маня, приглашая, требуя.
«Не ходи», — шепнул внутренний голос. Тот самый, что полчаса назад нашептывал не выходить из дома. «Это ловушка».
Но ноги уже двинулись сами.
Он оставил тележку посреди прохода. Пошёл за нитью. Она вела его через весь магазин. Мимо стеллажей с консервами, где от банок с тушёнкой тянуло глухой, тяжёлой энергией консервации — застывшей жизни. Мимо витрины с алкоголем, где бутылки светились мутно-красным, обещая забвение. Мимо отдела игрушек, где плюшевые медведи смотрели на него стеклянными глазами, в которых плескалась пустота.
Нить петляла, уходя всё дальше от людей, туда, где было тише и темнее. Отдел товаров для дома. Полотенца, скатерти, шторы, дешёвые картины в рамках. И — зеркала.
Они висели здесь повсюду. Огромные, в полстены, в деревянных и пластиковых рамах, напольные и настенные. Они отражали друг друга, создавая бесконечный коридор отражений, в котором терялся свет.
Нить оборвалась у самого большого зеркала.
Артём стоял перед ним и смотрел на себя.
В отражении был он. Куртка, шапка в руке (он сам не заметил, когда снял), пакет со сливками (он даже не помнил, как успел их взять). Обычный мужик под сорок, худой, бледный, с тёмными кругами под глазами.
Всё было правильно. Кроме лица.
Чёрная. Глубокая. Абсолютная. Настолько плотная, что свет не отражался — он проваливался в неё, исчезал навсегда. На месте глаз — два угольных провала. На месте рта — едва заметная складка тьмы, похожая на усмешку.
Артём не дышал. Он смотрел в это зеркало, на это не-лицо, и чувствовал, как холод поднимается от пяток к затылку, замораживая позвоночник позвонок за позвонком.
«Это я. Это то, чем я стал для них. Для Тьмы. Для мира».
И тогда зеркало заговорило.
Голос был его собственным. Тем самым, которым он читал сказки детям на ночь. Тем самым, которым шептал Лене «я люблю тебя». Но в нём появилось что-то ещё — лёгкое шипение, как от старой аудиокассеты, как от помех на радио.
— Ты их любишь? — спросило отражение.
Артём не разжимал губ. Он не мог. Но ответ прозвучал в его голове, и зеркало его услышало:
— Кто ты?
— Я — это ты, который остался там, — ответило отражение, и чёрный провал на месте рта чуть шевельнулся. — В том месте. В Свете. А ты — это я, который вернулся. Мы — одно целое. Разорванное надвое. Неудачная ампутация.
— Зачем ты мне это показываешь?
— Ты думал, Свет дал тебе силу? Дар? Благословение? — Голос стал тише, интимнее, почти ласковым. — Нет, Артём. Он дал тебе опухоль. Метастазы вечности в бренном теле. Ты принёс их с собой. И теперь они радуют. Пожирают тебя изнутри.
— Это ложь.
— Правда всегда сначала кажется ложью. Особенно та, которую боишься принять. Посмотри на них.
В зеркале, за спиной его чёрного двойника, проступило другое изображение. Мутное сначала, потом всё чётче.
Их квартира. Гостиная. Ёлка горит огнями.
Маша всё ещё возится с гирляндой, Серёжа победил-таки игрушку и теперь сияет от гордости. Алиса водит хоровод, но теперь уже не вокруг Деда Мороза — вокруг Лены, которая кружится с ней, смеясь.
Идиллия. Картинка. Счастье.
А потом Артём увидел нити.
Тонкие, чёрные, маслянистые. Они тянулись от него. От его отражения. От той чёрной пустоты, что смотрела на него из зеркала. Они тянулись через пространство, через стены, через реальность — и впивались в каждого из них.
В Лену — в солнечное сплетение, прямо в центр её медового свечения.
В Машу — в висок.
В Серёжу — в грудь.
В Алису — в обе ладошки сразу.
Это не были щупальца Тьмы, атакующие снаружи. Это были каналы. Трубки. Пуповины, вывернутые наизнанку. По ним не поступало питание — по ним высасывалось.
Он видел, как золотистое свечение Лены тускнеет с каждым ударом пульса, перетекая в чёрную нить к нему. Как голубое сияние Серёжи становится бледнее, серее. Как оранжевый огонёк Алисы меркнет, съёживается, как догорающий уголёк.
Он не защищал их. Он их убивал. Просто находясь рядом.
— Видишь? — прошептало отражение. — Это не они в опасности. Это ты — их опасность. Ты — радиоактивное пятно. Ты — ходячее заражение. Чем дольше ты рядом, тем быстрее они гаснут.
— Зачем ты мне это показываешь? — выдохнул Артём вслух, и голос прозвучал хрипло, как у умирающего.
— Чтобы ты перестал врать себе. Чтобы ты признал: единственный способ их спасти — это уйти. Исчезнуть. Пока ты не высосал их досуха.
— Нет.
— Да. Ты же видишь. Ты всегда видел. Просто боялся признать. Свет дал тебе зрение не для битвы. Он дал тебе зрение, чтобы ты увидел правду: ты — бацилла. И единственное лекарство — карантин.
Артём закричал.
Не словами — всем телом. Он отшатнулся от зеркала, зацепился ногой за что-то, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и обрушился спиной на стеллаж с ёлочными игрушками.
Грохот был оглушительным. Стекло — тысячи осколков, миллионы блёсток — посыпалось на него, на пол, врезалось в кожу, в волосы. Красные шары, синие, золотые — все они взорвались вокруг него фейерверком боли и цвета.
Люди оборачивались. Кто-то ахнул. Охранник уже бежал к нему, отдуваясь и на ходу нажимая кнопку рации.
Артём сидел на полу, засыпанный осколками, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Между пальцами торчал осколок красного стекла, и по ладони текла кровь. Яркая, алая, настоящая.
Красный снег. Красный снег на его руках.
— Молодой человек, вы в порядке? Выпили лишнего? — охранник навис над ним, в его ауре плескалась смесь раздражения и снисходительности.
Артём поднял голову. Посмотрел на охранника. На людей, собравшихся полукругом. На их лица, на их ауры, на их жадное любопытство.
А потом перевёл взгляд туда, где было зеркало.
Обычное зеркало. В нём отражался обычный мужик под сорок, сидящий в куче битого стекла. С лицом. С глазами. С кровью на руках.
Никакой пустоты. Никаких чёрных провалов.
— Извините, — прохрипел Артём. — Я... оступился.
Он встал, пошатываясь. Охранник подал ему руку — Артём отшатнулся, не дал прикоснуться.
— Целы? Скорую вызвать?
— Нет. Я сам.
Заплатив какую-то сумму за разбитые игрушки, он побрёл к выходу, оставляя за собой кровавые следы на белом кафеле. Брошенная тележка осталась где-то там, в молочном отделе. Рыба, за которой он пришёл, так и не была куплена.
На выходе, уже в дверях, он обернулся.
Супермаркет жил своей жизнью. Люди толкали тележки, дети орали, музыка играла. Никто не смотрел на него. Никто не помнил.
Кроме неё.
Женщина в дешёвом пуховике стояла у касс и смотрела прямо на него. Не мигая. И на её губах застыла та же самая улыбка — вежливая, усталая, чуть виноватая.
Но в её глазах, в самой глубине зрачков, горели два крошечных уголька.
Тех же, что смотрели на него из зеркала.
Артём вывалился на улицу. Мороз обжёг лицо, лёгкие. Снег падал крупными хлопьями, и каждый хлопок, касаясь кожи, оставлял ощущение — нет, не холода. Ощущение метки.
«Ты — бацилла. Ты — заражение. Единственное лекарство — карантин».
Слова въедались в мозг, как кислота.
Он шёл домой, не чувствуя ног. А над городом, в жёлто-чёрном небе, пульсировало и росло то самое сиреневое зарево.
Оно ждало его возвращения.
Дверь квартиры щёлкнула за его спиной, отсекая декабрьскую стужу. Артём прислонился лбом к холодному металлу, закрыл глаза и просто стоял так несколько секунд, пытаясь вернуть контроль над дыханием.
— Тём? Ты чего так долго? — голос Лены донёсся из гостиной, приглушённый, обеспокоенный. — А где рыба?
Он разлепил веки. Посмотрел на пустые руки.
Рыбы не было. Сливок не было. Была только кровь, запёкшаяся в царапинах на ладони, и осколок красного стекла, застрявший в манжете куртки.
— Забыл, — крикнул он, и голос прозвучал на удивление ровно. — Разобрали. Завтра схожу.
Он снял куртку, повесил на крючок. Спрятал руку с царапинами в карман джинсов. Прошёл в гостиную.
Картина была всё той же — ёлка, гирлянды, детский смех. Но теперь он смотрел на это иначе. Каждый огонёк на ёлке казался ему глазом. Каждый смех — насмешкой. Каждое движение детей — замедленной съёмкой агонии.
Он видел их ауры. Лена светилась ровно, тепло. Маша — неровно, по-подростковому. Серёжа — чисто. Алиса — ярко.
Никаких чёрных нитей. Никаких щупалец. Всё было нормально.
Именно это и было самым страшным.
Потому что он знал: Тьма не показывает свои инструменты. Она показывает только результат. А результат придёт потом. Завтра. Через неделю. Через год.
— Пап, смотри, что я сделал! — Серёжа подбежал к нему с рисунком. Корабль. Папин мотоцикл, летящий к звёздам. Красный, зелёный, синий.
Артём посмотрел на рисунок. И увидел не корабль — увидел чёрную дыру на месте звёзд, которую сам принёс в этот дом.
— Красиво, сынок, — сказал он, и голос предательски сел. — Очень красиво.
Он потрепал Серёжу по голове. Рука дрогнула. Серёжа не заметил — убежал обратно к ёлке.
Лена смотрела на мужа из кухни. Не спрашивала. Просто смотрела. И в её взгляде было то, чего Артём боялся больше всего: понимание. Она не знала деталей, но она чувствовала: с ним что-то не так. Что-то большое. Что-то страшное.
— Ужинать будешь? — спросила она тихо, когда дети отвлеклись на мультики.
— Потом, — ответил он. — Я... пройдусь.
— Ты же только с улицы.
— Воздухом подышу.
Она не остановила. Только кивнула, и в этом кивке было столько боли, что Артём едва не рухнул на колени прямо здесь, в прихожей.
Но он вышел. Снова. Потому что оставаться в этой квартире, смотреть на них, видеть их чистое свечение и знать, что он его гасит — это было невыносимо.
Он бродил по двору час. Может, два. Снег падал и падал, укутывая скамейки, деревья, детскую площадку белым саваном. Артём ходил кругами, как зверь в клетке, и в голове его пульсировала одна мысль:
«Они в опасности. Из-за меня. Всё, к чему я прикасаюсь, чему я радуюсь, что я люблю — обречено. Потому что я принёс с собой то, чему нет места в этом мире».
Он достал камень-амулет. Сжал в ладони до боли. Тёплый. Живой. Он звал Аиюду, звал тот свет, что видел там, за гранью, звал хоть кого-то, кто мог бы сказать: «Это ложь, не верь».
Тишина.
Камень молчал. Мир молчал. Небо молчало, заваленное тучами, за которыми не было звёзд.
Только ветер. Только снег. Только голос в голове, который становился всё громче:
«Никто не придёт. Никто не спасёт. Ты один. И ты сам — угроза».
Он вернулся в квартиру, когда дети уже спали.
Лена сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Посмотрела на него вопросительно. Он молча прошёл мимо, чмокнул её в макушку и закрылся в гостиной.
Лена не пошла за ним. Не стала допытываться. Она просто осталась сидеть на кухне, в темноте, и слушать, как ветер бьётся в окно.
Ночь.
Артём сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. Свет не включал — не мог. Его зрение и так видело слишком много. В темноте комнаты плавали цветные пятна — остаточные следы дневной активности, энергетический мусор. На кресле, где сидела Лена, ещё держалось её медовое свечение. На детских игрушках, разбросанных по полу, теплились крошечные искорки — детские эмоции, застывшие в пластике и плюше.
Красиво. Жутко. Невыносимо.
В руке он сжимал камень-амулет. Тот самый, что дал ему старик в том мире. Тёплый. Пульсирующий слабым, глубоким светом, который был виден только ему.
— Аиюда, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста. Ответь. Скажи, что это ложь. Скажи, что я не...
Он замолчал. Не смог договорить.
Тишина была ответом.
Камень молчал. Не потому, что его сила иссякла. Потому что там, по ту сторону, тоже не знали ответа. Или знали, но боялись сказать правду.
Артём закрыл глаза. И в темноте век, на внутренней стороне, снова всплыло то зеркало. Чёрная пустота вместо лица. Нити, тянущиеся к детям. Голос, шепчущий: «Ты — бацилла».
Мысль-червь.
Она не была громкой. Она не кричала. Она просто была — тихая, вкрадчивая, въедливая. Она не нападала — она просачивалась, как вода сквозь плотину, в которой уже появилась первая трещина.
«А что, если это правда?»
Артём распахнул глаза. Сердце колотилось где-то в горле.
«Что, если моё возвращение — это не дар, а проклятие? Что, если Свет ошибся? Что, если он вернул меня не для битвы, а для того, чтобы я увидел, как моё присутствие убивает их?»
Он вспомнил золотистые искры в аурах детей. Те самые, что видел после возвращения из того мира. Тогда они казались ему защитой, благословением, знаком того, что Свет рядом.
Теперь они виделись иначе.
Прощальный свет умирающих звёзд.
Они горели не потому, что были сильны. Они горели потому, что догорали. А он, чёрное солнце в центре их вселенной, высасывал последний свет одним своим присутствием.
«Каждый день рядом со мной они впитывают эту тьму. Не через нити — через воздух. Через кровь. Через любовь».
Он поднялся с пола. Ноги не слушались, пришлось опереться о подоконник. За окном — снег, фонари, пустой двор. Там, в соседней комнате, спали те, ради кого он вернулся из небытия.
Те, кого он убивал.
Артём бесшумно вышел в коридор. Замер у двери в детскую. Прислушался.
Тишина. Только ровное дыхание — голоса, переплетённые в общую колыбельную.
Он толкнул дверь.
Комната была залита призрачным светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь тюль. Две кроватки. Два спящих ребёнка.
Серёжа поджал ноги к животу, уткнулся носом в подушку. Свечение — чистое, голубое, как утреннее небо.
Алиса. Маленький клубочек под одеялом с зайчиками. Рыжие волосы разметались по подушке, кулачок зажат у подбородка. Оранжевое свечение — яркое, тёплое, живое.
В соседней комнате Маша спала на спине, раскинув руки, во сне она казалась младше, чем днём, — не подросток, а просто девочка, уставшая от долгого дня. Её аура светилась ровно, спокойно, без тех неровных всплесков, что днём.
Артём посмотрел на всё, и сердце разрывалось на куски.
Никаких чёрных нитей. Никаких щупалец. Никаких следов тьмы.
Чистота. Свет. Жизнь.
Именно это и ломало его окончательно.
Потому что он знал: Тьма не работает напоказ. Она не вешает табличку «я здесь». Она работает исподволь, медленно, невидимо. Она — в завтрашней усталости Лены, которой не было вчера. В капризе Серёжи, который проснётся не с той ноги. В синяке, который Алиса поставит завтра в садике, споткнувшись на ровном месте.
Всё это можно списать на жизнь. На случайности. На усталость.
Но он-то знал.
— Простите меня, — прошептал он одними губами. — Простите, что я вернулся.
Никто не услышал. Дети спали. Тьма молчала.
И в этой тишине, в этом абсолютном, давящем безмолвии, в его голове созрело решение.
Оно не пришло как вспышка озарения. Оно выползло, как туман, заполнило каждую клетку, каждую мысль, каждый удар сердца.
«Может быть, мне нужно уйти».
Артём замер. Мысль была чужой. И одновременно — своей до последней буквы.
«Прямо сейчас. Пока они спят. Пока я не убил их своим присутствием. Пока они ещё чисты».
Он представил это: как встанет, соберёт рюкзак, выйдет в ночь. Как уедет туда, где нет никого, кто мог бы пострадать из-за него. Как исчезнет из их жизни, оставив только память — светлую, тёплую, не отравленную его проклятым даром.
«Они будут плакать. Будут искать. Будут звать. А потом — перестанут. Жизнь возьмёт своё. Лена встретит другого. Хорошего. Нормального. Дети вырастут, и шрам заживёт. А я... я буду где-то там. Один. В карантине. Заражённый. Но они будут живы».
Логика была железной. Нечеловечески железной. Слишком правильной. Слишком чистой.
Слишком похожей на правду.
— Я люблю вас, — прошептал он. — Поэтому я должен уйти.
Он развернулся и вышел в коридор
В коридоре было темно. Только из кухни сочился слабый свет — Лена забыла выключить лампу над плитой. Артём пошёл на этот свет, как мотылёк, не видящий, что летит в огонь.
На пороге кухни он остановился.
Лена сидела за столом. Всё в той же позе, что и несколько часов назад. С той же остывшей чашкой. Только теперь она плакала — беззвучно, не вытирая слёз, не пряча лица.
Она подняла на него глаза. Красные, опухшие, бесконечно усталые.
— Тём, — сказала она тихо. — Что с тобой происходит? Я не слепая. Я всё вижу. Ты уходишь от нас. Даже когда ты здесь — тебя нет. Ты смотришь на детей так, будто прощаешься. Я боюсь. Я очень боюсь. Скажи мне. Пожалуйста. Что бы это ни было — скажи.
Артём смотрел на неё. На её медовую ауру, в которой теперь, он видел это отчётливо, появились первые серые прожилки. Усталость. Отчаяние. Страх за него.
Он делал это с ней. Прямо сейчас. Каждую секунду рядом с ним она тускнела.
— Ничего, Лен, — сказал он, и голос его был пуст, как тот чёрный провал в зеркале. — Просто работа. Много работы. Ты иди спать, я скоро приду.
Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Хотела что-то сказать — и не сказала. Поднялась, обошла его, стараясь не коснуться, и ушла в спальню.
Артём остался один.
На столе лежал его амулет — он сам не заметил, когда выложил его из кармана. Камень тускло мерцал в свете лампы. Артём взял его в руку.
Холодный.
Впервые с того момента, как он его нашёл, камень был холодным.
«Даже он уходит от меня, — подумал Артём. — Даже свет меня покидает. Остаётся только тьма. И решение».
Он сел за стол, положил голову на руки и закрыл глаза.
За окном падал снег. В доме спали те, кого он любил больше жизни.
А в его голове уже собирался рюкзак.
АНКОР ПОД УГРОЗОЙ
Рация ожила в пять утра.
Гоша спал вполглаза — последние дни он вообще спал урывками, прислушиваясь к шорохам в подвале, к гулу серверов, к собственной паранойе. Поэтому когда динамик щёлкнул и из него полился голос Артёма, Гоша сел на раскладушке мгновенно, без раскачки.
— Анкор, — сказал голос. Чужой. Металлический. Без интонаций. — Приём.
Гоша схватил рацию, нажал кнопку.
— На связи. Что случилось?
Пауза. В эфире шипело и потрескивало.
— Встреча нужна. Срочно. Один.
— Где?
— У тебя. Через час.
— Тём, ты чего? Голос... — Гоша не договорил.
Щелчок. Отбой.
Гоша посмотрел на рацию. Посмотрел на часы. Посмотрел на кота Гарика, который спал на серверном шкафу, свернувшись клубком.
— Что-то пошло не так, — сказал он коту. Кот не ответил.
Гоша встал, натянул свитер, включил чайник. Через час приедет друг. Надо встречать.
Артём вошёл в подвал без стука. Дверь была открыта — Гоша оставил.
Он стоял на пороге несколько секунд, давая глазам привыкнуть к полумраку. Серверные стойки гудели ровно, холодно, синевато мерцали индикаторами. Гоша сидел за столом, заставленным мониторами, и смотрел на друга.
То, что он увидел, заставило его забыть про чай.
Артём был не просто плох. Он был разобран. Не затравленный, не испуганный — именно разобранный, как механизм, из которого вынули главную шестерёнку. Глаза смотрели куда-то сквозь Гошу, сквозь стены, сквозь реальность. В них не было боли. В них не было страха. В них была только одна, абсолютная, кристально чистая пустота.
— Тём... — Гоша поднялся. — Ты чего? Ты на себя похож?
Артём прошёл вглубь подвала, сел на тот самый ящик из-под оборудования, уронил руки между коленей. Ссутулился. Стал маленьким, старым, чужим.
— Я видел их, Гош, — сказал он тихо. — Я понял, в чём дело.
Гоша молча ждал. Опыт общения с Артёмом за последние недели научил его одному: не перебивать. Дать выговориться. Потом уже включать логику.
— Дело во мне, — продолжил Артём, не поднимая головы. — Не в них. Не в системе. Во мне. Я — угроза. Я — заражение. Понимаешь?
Гоша не понимал. Но кивнул.
— Рассказывай.
И Артём рассказал.
Про женщину в пуховике. Про серебристую нить. Про зеркало. Про чёрную пустоту вместо лица. Про нити, тянущиеся к детям. Про голос, который объяснил всё просто и ясно: он — бацилла. Метастазы вечности. Ходячее заражение.
— Ты понимаешь, Гош? — Артём поднял голову, и в его глазах Гоша увидел то, отчего похолодело внутри. Не безумие. Хуже. Абсолютную убеждённость. — Я как радиоактивное пятно. Рядом со мной они медленно умирают. Свет во мне смешался с Тьмой, и эта смесь — яд для обычных людей. Я не защищаю их. Я их убиваю. Просто находясь рядом.
Гоша слушал. Молча. Не перебивая. Дослушал до конца.
А потом сделал то, чего Артём от него не ожидал.
Он рассмеялся.
Не истерически, не зло. Коротко, хрипло, почти беззвучно. Потом провёл ладонью по лицу, стирая улыбку, и посмотрел на Артёма совершенно трезвыми, жёсткими глазами.
— Ты идиот, — сказал он спокойно. Без злости. Без насмешки. Как констатацию факта.
Артём моргнул.
— Что?
— Ты идиот, Артём. — Гоша подался вперёд, упёрся локтями в стол. — Ты программист. Лучший из тех, кого я знаю. Ты умеешь находить ошибки в коде, которые никто не видит. Ты умеешь просчитывать алгоритмы на десять ходов вперёд. Где, мать твою, твоя логика?
— Логика здесь ни при чём, — глухо ответил Артём. — Я видел это своими глазами. Моим третьим зрением. Оно не врёт.
— Оно не врёт? — Гоша приподнял бровь. — Серьёзно? То самое зрение, которое показывает тебе ауры, энергетические нити и цифровых демонов? Оно не врёт? А ты уверен, что оно показывает тебе правду, а не то, что хотят, чтобы ты видел?
Артём открыл рот — и закрыл.
— Ты видел это в зеркале, — продолжил Гоша, загибая пальцы. — А кто привёл тебя к этому зеркалу? Женщина в магазине. Случайная. Обычная. Которая просто улыбнулась и пошла дальше. Ты не подумал, что это было наведение? Что тебя заманили туда, завели в нужное место, показали нужную картинку?
— Но нити... я видел нити, тянущиеся от меня к детям...
— Ты видел то, что тебе показали, — отрезал Гоша. — Система, про которую ты рассказываешь, питается страхом. Это её топливо, её электричество, её процессорная мощность. Она нашла твой код доступа, Артём. Самый уязвимый. Самый глубокий.
— И какой же?
— Ты боишься не за себя. Ты вообще никогда за себя не боялся. Ты боишься не спасти их. Это твой главный страх. Твоя ахиллесова пята. Твоя незакрытая уязвимость в брандмауэре.
Артём молчал. Гоша встал из-за стола, подошёл к нему вплотную, навис, заставляя смотреть в глаза.
— И знаешь, что делает эта система? Она использует твой страх, чтобы ты сам сделал то, чего она хочет. Чтобы ты ушёл. Сдался. Оставил их без защиты. Представляешь? Ты сейчас сидишь и думаешь: «Надо уйти, чтобы спасти их». А она там, снаружи, потирает свои нематериальные ручки и говорит: «Отлично, сработало. Сейчас он сам выйдет из игры, и мы спокойно доберёмся до его семьи».
— Но если я останусь, они будут впитывать эту тьму...
— Какую тьму? — Гоша повысил голос впервые за разговор. — Ты видел хоть одно реальное доказательство, что от тебя исходит что-то, кроме твоего собственного, натурального, человеческого дерьма? У детей поднялась температура? У Лены пошли пятна по коже? Кто-то из них начал видеть то же, что и ты?
Артём промолчал.
— Ничего, — ответил за него Гоша. — Ничего не случилось. Потому что ничего и не происходит. Всё, что происходит — у тебя в голове. Тебе показали картинку, и ты в неё поверил. Потому что это идеально попало в твой самый большой страх.
Он отошёл к столу, взял чайник, налил себе кружку. Руки чуть дрожали — Артём заметил. Гоша тоже боялся. Просто не показывал.
— Скажи мне одну вещь, — продолжил Гоша, отхлебнув чай. — Если ты уйдёшь — куда? К кому? Что ты будешь делать?
— Не знаю. Спрячусь где-нибудь. В лесу. В горах. Там, где никого не будет рядом.
— И будешь жить один. Питаться кореньями. Слушать, как ветер воет. Ждать, когда тьма сожрёт тебя окончательно.
— Если это спасёт их — да.
— А они? — Гоша поставил кружку на стол. — Лена, Маша, Серёжа, Алиса. Ты подумал, что будет с ними, когда ты исчезнешь? Лена сойдёт с ума от горя. Маша озлобится на весь мир. Серёжа перестанет верить в людей. А Алиса... она будет ждать папу. Каждый вечер смотреть в окно и ждать. Год. Два. Десять лет.
Артём закрыл глаза.
— Ты оставишь их не для того, чтобы спасти. Ты оставишь их, чтобы спастись самому. От страха. От ответственности. От боли — видеть, как они живут в мире, который ты не можешь контролировать.
— Это неправда, — выдохнул Артём.
— Правда. — Гоша подошёл снова. Сел на корточки перед другом, заглянул в глаза. — Послушай меня. Я не вижу аур. Я не разговариваю с призраками. Я просто сисадмин с котом и долгами за «Тойоту». Но я вижу тебя. И я вижу твою семью. И я тебе скажу вот что.
Он достал телефон. Потыкал в экран. Повернул к Артёму.
На фото была Лена. Она была с детьми — Маша что-то рассказывала, размахивая руками, Серёжа тащил портфель по снегу, Алиса скакала вокруг матери, ловя снежинки ртом. Все смеялись. Солнце светило сквозь голые ветки деревьев, и снег искрился.
Пока Артём сидел на кухне и собирал рюкзак в своей голове, они были живы. Настоящие. Счастливые.
— Посмотри на них, — тихо сказал Гоша. — Они живые. Они дышат. Они смеются. Это не иллюзия. Это не морок. Это они. Твоя семья.
Артём смотрел на фото. Сквозь цифровую картинку, сквозь стекло экрана, его зрение — его проклятое, неотключаемое зрение — рисовало поверх изображения их ауры.
Лена — медовое, тёплое, ровное. Маша — золотистое с голубыми вспышками. Серёжа — чистое, небесное. Алиса — оранжевое, как маленькое солнце.
Никаких чёрных нитей. Никаких щупалец. Никакого заражения.
Чистота.
— Это ничего не доказывает, — прошептал Артём. — Сейчас они чисты. Но потом...
— А ты не думал, — перебил Гоша, — что именно поэтому ты и нужен им рядом? Потому что ты видишь эту чистоту. Ты видишь, когда ей что-то угрожает. Ты — их сканер, их детектор, их система раннего оповещения. Если ты уйдёшь, кто будет смотреть? Кто заметит первую чёрную нить, если она появится на самом деле?
Артём молчал.
— Ты не бацилла, — Гоша выделил каждое слово. — Ты — иммунитет. Понимаешь разницу? Бацилла убивает организм. Иммунитет борется с заражением. Да, иногда иммунитет слишком активен, иногда он бьёт по здоровым клеткам — но без него организм погибает гарантированно.
Пауза повисла в подвале, густая, как смола.
— Они не умрут из-за тебя, — тихо сказал Гоша. — Они умрут без тебя. И ты это знаешь. Ты просто боишься в этом признаться, потому что ответственность слишком велика.
Артём поднял голову. В глазах его стояли слёзы, которые он сдерживал последние сутки.
— А если они правы? — спросил он. — Если зеркало сказало правду? Если я действительно несу им смерть?
— Тогда мы будем разбираться с этим, — ответил Гоша просто. — Вместе. Ты, я, Лена. Будем искать способ. Лекарство. Противоядие. Но не в карантине, бросив их на произвол судьбы. А здесь. Рядом. В бою.
Он протянул руку, сжал плечо Артёма.
— Ты не один, понял? У тебя есть я. У тебя есть Лена, которая, между прочим, вчера ночью рыдала на кухне, потому что боится тебя потерять. У тебя есть дети, которые ждут отца. Не призрака, не героя, не мученика. А просто отца. Который будет рядом. Который их защитит.
Артём закрыл глаза. Слеза скатилась по щеке, упала на куртку.
— Я не знаю, как... — начал он.
— И не надо знать, — перебил Гоша. — Надо просто делать. Шаг за шагом. Ты же программист. Ты знаешь: большая система не чинится одним патчем. Она чинится тысячей мелких правок, тестов, обновлений. Вот и будем чинить. Вместе.
Он встал, протянул Артёму руку, помогая подняться.
— А теперь прекрати собирать рюкзак в своей голове, — сказал он жёстко, но в голосе уже проскальзывали знакомые, тёплые нотки. — Иди домой. Обними жену. Поиграй с детьми. Живи. А когда тьма придёт снова — мы встретим её. Вместе.
Артём взял его руку, поднялся. Ноги дрожали, голова кружилась, но впервые за последние сутки в груди появилось что-то, похожее на тепло.
— Спасибо, — сказал он. Одно слово. В нём было всё.
Гоша кивнул.
— Иди. И помни: я на связи. Двадцать четыре на семь. Если что — жми «Анкор».
Артём пошёл к двери. У порога остановился, обернулся.
— Гош...
— М?
— А кот? — Артём кивнул на Гарика, который всё так же спал на серверном шкафу. — Он всегда тут спит?
— Всегда, — усмехнулся Гоша. — Говорят, коты чувствуют тонкие материи. Чувствуют — и не парятся. Может, и нам стоит у них поучиться.
Артём улыбнулся. Впервые за двое суток.
Вышел в холодный декабрьский день. Снег всё падал — крупный, пушистый, настоящий.
Он достал телефон. Посмотрел на фото, что показал Гоша. Лена. Дети. Снег. Солнце.
«Они живы, — подумал он. — Они живы. И я буду драться за то, чтобы они жили дальше. Не в одиночестве. Не в карантине. А рядом. Потому что они — моя семья. А семья не бросает своих, даже если сам стал бомбой замедленного действия».
Он убрал телефон и пошёл к дому. Там ждала Лена. Ждали дети. Ждала жизнь.
Трещина в его сознании не затянулась — она осталась. Тьма посеяла семя, и оно проросло. Но теперь рядом был садовник, который не даст сорняку убить дерево.
Анкор держал.
ПЕРВАЯ КРОВЬ
Он вернулся домой в одиннадцатом часу утра.
Квартира встретила его запахом блинов — Лена пекла завтрак, хотя завтрак давно закончился. Она всегда пекла, когда нервничала. Артём знал эту её особенность: мука, яйца, молоко превращались в ритуал, в медитацию, в способ не думать о плохом.
Из кухни доносились голоса детей. Алиса требовала ещё варенья. Серёжа спорил с Машей о том, кто больше съел. Лена что-то говорила примирительным тоном.
Обычное утро. Нормальное. Живое.
Артём снял куртку, повесил на крючок, глубоко вздохнул и шагнул в кухню.
— Папа пришёл! — заорал Серёжа первым.
Алиса спрыгнула со стула и понеслась к нему, размахивая ложкой, перепачканной вареньем. Артём подхватил её на руки, прижал к себе, вдохнул запах её волос — детский шампунь, мандарины, уличный холод.
— Ты где был? — спросила Алиса, обнимая его за шею липкими руками. — Мы тебя ждали-ждали!
— По делам, малыш, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По очень важным делам.
Он поставил дочь на пол, подошёл к Лене. Она стояла у плиты, переворачивая блин, и даже не обернулась. Но Артём видел, как напряглись её плечи, как застыла спина.
Он подошёл сзади, обнял, прижался щекой к её затылку.
— Прости, — шепнул он одними губами.
Лена замерла на секунду, потом выдохнула — длинно, дрожаще — и откинулась назад, в его объятия.
— Ты завтракать будешь? — спросила она тихо, не оборачиваясь.
— Буду.
— Садись. Сейчас дожарю.
Он сел за стол. Маша подвинула ему тарелку. Серёжа налил чай, пролив половину на скатерть. Алиса забралась на колени и потребовала, чтобы он кормил её блином с вареньем.
Обычное утро. Семья. Жизнь.
Артём смотрел на них и сканировал. Это было неконтролируемым — его проклятое зрение работало всегда, даже когда он не хотел. Он видел их ауры, их свечение, их тепло.
Всё было чисто.
Никаких чёрных нитей. Никаких щупалец. Никаких метастаз.
«Может, Гоша прав, — подумал он. — Может, это был просто морок. Просто атака страхом. А я... я чуть не сломался».
Он покормил Алису, поцеловал её в макушку, поставил на пол. Помог Лене убрать посуду. Поиграл с Серёжей в его любимую настолку — глупую, детскую, про космических пиратов. Посмотрел, как Маша рисует очередной свой шедевр — на этот раз зимний лес, синий, белый, серебристый.
Время шло. Солнце поднялось выше. Снег за окном перестал падать, и двор наполнился детскими криками — кто-то уже строил горку, кто-то лепил снеговика, кто-то просто носился, разбрасывая снег валенками.
— Мам, пойдём гулять! — заныл Серёжа. — Ну мам!
— Пап, ты с нами? — Алиса посмотрела на него снизу вверх огромными глазищами.
Артём посмотрел на Лену. Она молчала, но в её глазах читалось: «Останься. Будь с нами. Не уходи снова».
— Я чуть позже подойду, — сказал он. — Мне нужно кое-что доделать по работе. Вы идите, я через полчаса спущусь.
Алиса надула губы, но Лена уже натягивала на неё комбинезон, и через пять минут квартира опустела.
Артём подошёл к окну. Наблюдал, как они выходят из подъезда — Лена, Маша, Серёжа, маленький оранжевый комочек Алисы впереди. Как идут к горке, что во дворе. Как Алиса первой залезает наверх, кричит что-то, размахивая руками.
Он улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, тепло.
И в этот момент его зрение дёрнулось.
Он не увидел — он почувствовал. Тонкое, едва уловимое изменение в энергетическом фоне двора. Как будто кто-то невидимый провёл пальцем по поверхности реальности, оставляя царапину.
Артём вгляделся.
Горка. Обычная металлическая горка, покрашенная синей краской, обледеневшая за ночь. Дети съезжали с неё, визжали, падали в сугробы, вставали, лезли снова.
Всё нормально.
Но над горкой, едва заметное, почти прозрачное, висело марево. Не фиолетовое, не чёрное — серое, бесцветное, как выцветшая фотография. Оно колыхалось, переливалось, и в его глубине Артём увидел...
Трещину.
Не в металле. В реальности. Тонкую линию, рассекающую пространство прямо там, где дети съезжали вниз.
Сердце Артёма пропустило удар.
— Нет, — выдохнул он. — Нет-нет-нет...
Он рванул к двери. Надел куртку на бегу, даже не застегнул. Вылетел в подъезд, прыгая через ступеньки, сжигая расстояние за секунды.
— Алиса! — закричал он, выбегая во двор. — Алиса, стой! Не катайся!
Но было поздно.
Он видел это в замедленной съёмке.
Как Алиса забирается на горку. Как Лена поправляет ей шапку. Как Маша отвлеклась на телефон. Как Серёжа строит крепость рядом.
Как Алиса садится на край, отталкивается, съезжает вниз.
Всё нормально. Всё обычно. Всё как всегда.
Но на полпути её санки — маленькие, пластиковые, с розовым единорогом — вдруг дёрнулись в сторону. Как будто кто-то невидимый толкнул их. Алиса взмахнула руками, пытаясь удержаться, и кубарем полетела с горки, врезаясь в обледеневший край, в снег, в лёд.
Крик.
Тонкий, пронзительный, нечеловеческий.
Артём бежал. Он никогда не бегал так быстро. Воздух рвал лёгкие, снег летел из-под ног, сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.
Лена уже была там. Она подхватила Алису на руки, прижимала к себе, а Алиса орала — громко, страшно, заходясь в истерике.
— Что? Что болит? — кричала Лена. — Алиса, где болит?
— Ручка! — выла Алиса. — Ру-у-у-чка!
Артём подбежал. Упал на колени рядом. Увидел руку — маленькую, в варежке с зайчиком, которая висела как-то неестественно, под странным углом.
— Скорая, — выдохнул он. — Лена, вызывай скорую. Быстро.
Лена смотрела на него остановившимися глазами. Потом схватила телефон, начала тыкать в экран дрожащими пальцами.
Артём взял Алису на руки. Она билась в истерике, колотила его здоровой рукой по груди, кричала:
— Больно! Папа, больно! Сделай что-нибудь!
— Сейчас, малыш, сейчас, — бормотал он, прижимая её к себе, вставая, неся к скамейке. — Сейчас приедет доктор, он тебе поможет, всё будет хорошо...
— Ты должен был меня поймать! — вдруг выкрикнула Алиса сквозь слёзы, глядя на него покрасневшими, мокрыми глазами. — Ты же обещал всегда ловить! А тебя не было! Ты не поймал!
Слова ударили в солнечное сплетение.
Артём пошатнулся. Ему показалось, что земля уходит из-под ног. Он посмотрел на дочь, на её искажённое болью лицо, на руку, висящую плетью, и внутри него что-то хрустнуло.
Трещина, которую Гоша пытался замазать логикой и дружеским плечом, раскрылась снова. Шире. Глубже. До самого дна.
«Это я. Я не поймал. Я был там, в подвале, слушал Гошу, убеждал себя, что это ложь, — а она падала. Она ломалась. Без меня. Из-за меня».
Скорая приехала через пятнадцать минут. Пятнадцать минут ада, в котором Алиса плакала, Лена тряслась, Маша и Серёжа стояли рядом белые, как снег, а Артём сжимал здоровую руку дочери и смотрел на ту самую горку.
Над ней больше не было серого марева. Не было трещины. Ничего не было.
Обычная горка. Обычный лёд. Обычный несчастный случай.
Статистическая вероятность.
В приёмном покое детской травматологии пахло лекарствами, хлоркой и страхом.
Артём стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на белую дверь, за которой врачи колдовали над Алисой. Рентген. Гипс. Обезболивающее. Стандартный протокол при переломе.
Стандартный. Обычный. Ничего особенного.
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Но недостаточно.
Лена сидела на скамейке напротив. Её лицо было серым, глаза красными, руки всё ещё дрожали. Она смотрела на него — и в этом взгляде не было упрёка. Не было злости. Не было обвинений.
Там был вопрос.
Самый страшный из всех возможных.
«Ты знал? Ты мог это предотвратить? И если да — почему тебя не было рядом?»
Артём открыл рот, чтобы сказать что-то — объяснить, оправдаться, попросить прощения, — но дверь открылась, и из кабинета вышла врач.
— Перелом лучевой кости правой руки, — сказала она устало. — Без смещения. Наложили гипс. Через месяц снимем. Ничего страшного, дети часто ломают.
— Можно к ней? — Лена вскочила.
— Да, заходите. Только недолго, ей нужно отдохнуть.
Лена скользнула в дверь. Артём двинулся за ней, но врач остановила его взглядом.
— Отец?
— Да.
— Подождите минуту. — Она посмотрела на него внимательно, профессионально. — С вами всё в порядке? Вы бледный очень. Может, присесть?
— Я в порядке, — ответил Артём автоматом.
Врач пожала плечами и ушла.
Он остался в коридоре один. Тишина давила на уши. Где-то вдалеке плакал ребёнок. Где-то гудел лифт. Где-то работала его жизнь, которая только что разлетелась на куски.
«Это не прямое нападение, — подумал он. — Это хуже. Это — математика. Теория вероятности, подкрученная тьмой. Лёгкое изменение траектории. Чуть более скользкий лёд. Мгновение невнимательности. И всё. Ребёнок падает».
Они не атакуют. Они просто делают мир чуть опаснее. Чуть менее предсказуемым. Чуть более смертоносным.
И всё, что нужно для этого — чтобы он был рядом. Чтобы его проклятое присутствие работало как увеличительное стекло, фокусирующее тьму на тех, кого он любит.
Дверь открылась. Вышла Лена, вытирая слёзы.
— Иди к ней, — сказала она тихо. — Зовёт тебя.
Артём шагнул в палату.
Алиса лежала на кушетке, маленькая, бледная, с огромным гипсом на правой руке. Гипс был белым, чистым, и медсестра уже нарисовала на нём смешную рожицу — чтобы ребёнок не боялся.
Алиса не смотрела на рожицу. Она смотрела на дверь. Увидела отца — и губы её снова задрожали.
— Пап...
Он подошёл, сел на край кушетки, взял её здоровую руку в свои ладони.
— Я здесь, малыш. Я рядом.
— Мне было очень больно, — прошептала она. — Сначала. А теперь не очень. Только странно. Рука как чужая.
— Это гипс, — сказал Артём, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он скоро пройдёт. Рука вырастет, гипс снимут, и ты снова будешь бегать и прыгать.
— А рисовать? — Алиса посмотрела на гипс. — Я не смогу рисовать правой рукой.
— Будешь левой учиться. Я научу.
— Обещаешь?
Он посмотрел в её глаза. Чистые, доверчивые, смотрящие на него как на единственного защитника в этом мире.
Того, кто не поймал.
— Обещаю, — сказал он.
Алиса помолчала. Потом, глядя на гипс, спросила тихо:
— Пап, а почему ты не пришёл? Ты же сказал, что придёшь через полчаса. А я упала. Ты бы меня поймал, если бы пришёл?
Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как бетонная плита.
Артём сглотнул. Горло перехватило.
— Я... я задержался, малыш. Прости меня.
— Ты всегда задерживаешься, — сказала Алиса просто, без упрёка, просто констатируя факт. — Мама говорит, у тебя важная работа. А я думаю, что работа не важнее меня. Я же твоя дочка. Самая маленькая.
— Самая любимая, — поправил он.
— Самая любимая, — согласилась она. — Поэтому ты должен меня ловить. Всегда. Договорились?
Она протянула ему здоровую руку, мизинец вперёд.
Артём смотрел на этот мизинец. Маленький, в царапинах от вчерашних игр, с обкусанным ногтем. Мизинец, которым дети скрепляют обещания.
Он медленно поднял свою руку, скрестил мизинец с её.
— Договорились, — прошептал он.
Алиса улыбнулась сквозь слёзы, закрыла глаза и почти мгновенно уснула — детский организм брал своё, выключая боль сном.
Артём сидел рядом, держа её за руку, и смотрел, как она дышит. Ровно. Глубоко. Живо.
А в голове его пульсировала одна мысль, холодная и неотвратимая, как рассвет:
«Это только начало. Сегодня — рука. Завтра — что? Они будут бить по ним снова и снова, пока я не сломаюсь. Пока не уйду. Пока не сделаю то, что они хотят».
Он посмотрел на дверь. Там, в коридоре, сидела Лена. Ждала. Верила. Надеялась.
А он сидел здесь, держал за руку спящую дочь, и понимал, что трещина в нём стала шире.
Настолько широкая, что сквозь неё уже можно было разглядеть тьму.
Она ждала.
Терпеливо. Спокойно. Уверенно.
Потому что знала: теперь Артём сам сделает следующий шаг.
Вопрос был только в том — когда.
Поздний вечер опустился на город ватным, тяжёлым одеялом.
Артём сидел на кухне, прижимая к себе Лену, и чувствовал, как её плечи вздрагивают в такт беззвучным рыданиям. Она не позволяла себе плакать в голос — боялась разбудить детей, боялась выпустить наружу то, что копилось днями, неделями, месяцами. Только тряслась мелко, как в ознобе, и комкала в пальцах мокрый платок.
Он гладил её по спине, по волосам, шептал что-то бессмысленное, успокаивающее — слова, которые ничего не значили, но должны были согреть. Внутри же было пусто. Холодно. Чёрно.
Алиса спала в своей комнате. Врач сказал, что обезболивающее подействует часов на восемь-девять, так что ночь пройдёт относительно спокойно. Гипс на маленькой руке казался чудовищно большим, неестественным, как кандалы на ребёнке. Лена подложила под руку подушку, укрыла одеялом, поцеловала в лоб — и вышла, потому что больше не могла там находиться.
Маша и Серёжа заснули быстро — детская психика брала своё, выключая сознание от переизбытка эмоций. Но Артём знал: завтра утром они проснутся с вопросами. С вопросами, на которые у него не было ответов.
— Тём, — вдруг прошептала Лена, не поднимая головы. — Что происходит? Скажи мне правду. Я имею право знать.
Он замер. Рука застыла на её спине.
— Лен...
— Не надо, — перебила она. — Не надо мне врать. Я не слепая. Я вижу, как ты смотришь на нас. Как ты смотришь на дверь. Как ты прислушиваешься к тишине. Это не работа. Это что-то другое. И сегодня... сегодня это что-то ударило по Алисе.
Она подняла голову, посмотрела на него красными, опухшими глазами.
— Это из-за тебя? — спросила она прямо. — То, что случилось с Алисой — это как-то связано с тобой?
Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.
Артём смотрел на жену и понимал: она готова услышать правду. Какую угодно. Самую страшную. Самую невероятную. Потому что ложь была хуже.
— Да, — сказал он тихо. — Связано.
Лена не отшатнулась. Не заплакала снова. Она просто кивнула, как кивают, когда давно уже знали ответ и ждали только подтверждения.
— Рассказывай, — сказала она.
И он рассказал.
Не всё — нельзя было вывалить на неё сразу всю чудовищность его реальности. Но достаточно. Про то, что за ним охотятся не люди. Про то, что сегодняшнее падение Алисы — это предупреждение. Удар по самому слабому месту.
— Они хотят, чтобы я ушёл, — закончил он. — Чтобы я оставил вас. Потому что пока я рядом — вы в опасности.
Лена слушала молча. Не перебивала. Не задавала вопросов. Просто сидела, вцепившись в его руку, и слушала.
А когда он закончил — сделала то, чего он совсем не ожидал.
Она ударила его.
Слабо, по груди, кулаком — но со всей силы, на которую была способна.
— Дурак, — сказала она сквозь зубы. — Какой же ты дурак, Артём.
Он смотрел на неё, не понимая.
— Ты думаешь, я тебя отпущу? — Голос её дрожал, но в нём была сталь. — Ты думаешь, я скажу: «Да, дорогой, иди, спасай нас ценой своего одиночества»? Ты с ума сошёл?
— Лена, но если они будут бить по детям...
— А если ты уйдёшь, они перестанут? — перебила она. — Ты сам сказал: они хотят, чтобы ты ушёл. Значит, если ты уйдёшь — они добьют нас уже без тебя. Потому что их цель не выгнать тебя. Их цель — уничтожить всех. А ты — единственный, кто может это увидеть. Единственный, кто может защитить.
Она схватила его за грудки, притянула к себе, заставила смотреть в глаза.
— Ты не уйдёшь, — сказала она жёстко. — Ты останешься. И мы будем драться. Все вместе. Я, ты, Гоша, дети — когда подрастут и поймут. Мы — семья. А семья не разбегается, когда приходит беда. Семья сжимается в кулак и бьёт в ответ.
Артём смотрел на неё и видел — впервые видел так ясно — её ауру. Медовую, тёплую, ровную. Но сейчас в ней появилось новое свечение — золотистое, плотное, похожее на доспехи.
Гнев. Защита. Любовь. Вера.
— Я не знаю, смогу ли я вас защитить, — прошептал он.
— А мы не знаем, сможем ли прожить без тебя, — ответила она. — Но выбирать не приходится. Ты — наш. Мы — твои. И точка.
Она прижалась к нему, обхватила руками, спрятала лицо на груди.
— Только больше не ври, — сказала она глухо. — Никогда. Что бы ни случилось — говори. Вместе мы справимся. Слышишь? Вместе.
Артём обнял её в ответ. Крепко. До хруста. До боли.
И впервые за этот день почувствовал, что внутри, на самом дне, там, где зияла чёрная трещина, затеплился крошечный огонёк.
Не надежда. Нет. Что-то другое. Более прочное.
Прочный тыл.
Он вышел на балкон, когда Лена наконец заснула — обессиленная, вымотанная, но с лицом, на котором впервые за долгое время не было страха.
Ночной мороз обжёг лицо, заставил вдохнуть глубже. Город внизу горел тысячами огней — предновогодняя иллюминация, гирлянды на домах, светящиеся витрины. Где-то вдалеке уже пускали салюты — разноцветные вспышки взлетали в чёрное небо и рассыпались искрами, на секунду освещая тучи.
Красиво.
Страшно.
Потому что он слышал это теперь всегда. Гул. Работу тёмной машины. Она гудела ровно, мощно, неумолимо — трансформаторная будка реальности, перерабатывающая человеческие страхи в энергию для своих хозяев.
И в этом гуле, в этом фоне, в этой бесконечной симфонии тьмы он отчётливо различал одну ноту.
Себя.
Он — её часть. Её сбой. Её ошибка в коде. Деталь, которая заедает, мешает работать, скрипит, когда нужно молчать.
И машина пыталась его выдавить.
Он достал из кармана рацию. Холодный пластик, тяжёлый корпус, старая добрая «Беркут». Канал «Анкор». Единственная нить, связывающая его с реальностью, которую не могут прослушать, не могут взломать, не могут подделать.
Палец сам нажал кнопку.
Тишина в эфире. Шипение. Потрескивание далёких помех.
— Гош, — сказал он тихо, почти шепотом. — Приём.
Секунда. Две. Три.
Щелчок.
— На связи, — голос Гоши был хриплым, сонным, но мгновенно собранным. — Что случилось?
Артём помолчал. Смотрел на салюты вдалеке. На огни города. На чёрное небо, в котором не было звёзд.
— Они нашли её, — сказал он. — Трещину.
— Трещину?
— Во мне. То самое место, которое не залатать логикой. Не заклеить дружеским плечом. Они ударили по Алисе. Сегодня. Перелом руки. Несчастный случай. Статистическая погрешность. Подкрученная реальность.
На том конце провода повисла тяжёлая тишина. Артём слышал, как Гоша дышит — глубоко, ровно, пытаясь переварить.
— Она как? — спросил наконец Гоша.
— Спит. В гипсе. Врачи сказали, через месяц снимут. Физически будет всё хорошо.
— А морально?
— А морально она спросила меня, почему я не поймал её. Потому что обещал всегда ловить.
Гоша выругался — коротко, зло, смачно.
— Твари, — сказал он. — Твари безмозглые. Они даже не понимают, что детей трогать нельзя. Это табу. Это за гранью.
— Для них нет грани, — ответил Артём. — Для них есть только цель. А цель — заставить меня уйти. Сдаться. Исчезнуть.
— И что ты теперь?
Артём посмотрел на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало — то ли от холода, то ли от напряжения.
— Я не знаю, Гош, — сказал он честно. — Я правда не знаю. Потому что если каждый мой бой будет стоить им крови... если каждое моё решение будет отзываться болью на них... то пусть лучше я проиграю. Пусть лучше я уйду. Потому что я не вынесу, если снова...
Он не договорил. Горло перехватило.
В эфире повисла тишина. Длинная. Тяжёлая. Такая, в которой можно утонуть.
А потом — щелчок. И голос Гоши. Уставший, хриплый, но твёрдый, как скала.
— Держись, — сказал он. — Я сейчас приеду.
— Не надо, уже поздно...
— Заткнись. Я сказал — приеду. И знаешь что? Мы придумаем что-то новое. Потому что мы просто не учли один фактор. Мы думали, что боремся с системой. А система — это не только они. Система — это ещё и мы. Наша связь. Наше доверие. Наша любовь. Это они взломать не могут. Как бы ни старались.
Артём молчал.
— Ты меня слышишь? — Гоша повысил голос. — Ты не один, понял? У тебя есть я. У тебя есть Лена, которая, я уверен, сейчас сказала то же самое. У тебя есть дети, ради которых ты вернулся из того света. Не смей сдаваться. Не смей.
Артём закрыл глаза. Слёзы — замерзающие, колючие — покатились по щекам.
— Я не знаю, смогу ли, — прошептал он.
— А тебе и не надо знать, — отрезал Гоша. — Надо просто делать. Шаг за шагом. Патч за патчем. Мы закроем эту трещину. Вместе. Ты понял? Вместе.
Пауза.
— Жди. Я через сорок минут.
Щелчок. Отбой.
Артём стоял на балконе, сжимая в руке тёплую уже рацию, и смотрел на ночной город. Салюты всё взлетали и взлетали — кто-то встречал Новый год раньше времени, кто-то просто радовался жизни.
А он стоял здесь, на краю своей реальности, и чувствовал, как внутри разрастается что-то новое.
Не надежда. Надежда была слишком хрупкой.
Решимость.
Он не знал, чем это кончится. Он не знал, хватит ли его. Он не знал, сможет ли защитить их от того, что идёт.
Но он знал одно: он больше не один.
И, может быть, этого было достаточно.
Он поднял голову к небу. Чёрному, беззвёздному, накрывшему город тяжёлым куполом.
— Я не сдамся, — сказал он тихо, в пустоту, в мороз, в гудящую тьму. — Слышите? Я не сдамся. Идите вы со своими зеркалами, со своими нитями, со своей статистикой. Я не уйду. Я останусь. И мы посмотрим, кто кого.
Где-то вдалеке, за линией горизонта, за гранью восприятия, ему показалось, что гул тёмной машины на секунду сбился с ритма. Всего на секунду.
Как будто кто-то там, внутри системы, услышал его.
И испугался.
Артём улыбнулся — впервые за этот бесконечный, чудовищный день — и шагнул с балкона в тепло квартиры.
Там спала его семья.
Там была его война.
Там была его жизнь.
Всё было кончено. Этот день — самый длинный, самый страшный день его жизни — подходил к концу. Он знал, что будет дальше. Знал, что Тьма не отступит. Знал, что впереди новые битвы, новые потери, новые испытания.
Но он знал и другое: он не один.
Он закрыл глаза. Усталость навалилась вдруг — неподъёмная, всепоглощающая. Слишком много за этот день. Слишком много боли. Слишком много откровений. Слишком много надежды.
Веки сомкнулись сами собой. Его сознание куда-то понесло, как будто шумный поток реки его подхватил с берега. И в этом шуме потока, на самой грани сна и яви, Артём услышал...
Щелчок.
Не из рации. Не извне. Откуда-то изнутри, из самой глубины сознания. Как будто кто-то переключил тумблер в его голове.
Щелчок.
И свет погас.
Артём открыл глаза.
Он сидел за кухонным столом. Голова гудела, во рту было сухо, словно после долгого, тяжёлого сна. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, в тарелке лежал нетронутый блин.
Он моргнул, пытаясь понять, где находится и как сюда попал. Только что он стоял на балконе. Смотрел на ночной город. Держал в руках рацию.
А теперь — утро. Светло. Пахнет блинами.
Артём медленно перевёл взгляд на часы.
11:15.
Сердце пропустило удар.
Он резко встал, опрокинув стул. Подбежал к окну, отдёрнул занавеску.
Двор. Горка. Дети.
Лена ведёт их через двор — Маша, Серёжа, маленький оранжевый комочек Алисы впереди. Она скачет, размахивает руками, смеётся, оборачивается к матери, что-то кричит.
Живая. Целая. Счастливая.
Без гипса.
Артём вцепился в подоконник так, что побелели костяшки. В груди бушевало что-то невообразимое — смесь ужаса, надежды и абсолютного, всепоглощающего неверия.
— Этого не может быть, — прошептал он. — Я же видел... Я там был... Она лежала в больнице... Она спросила, почему я не поймал...
Рука машинально нырнула в карман. Пальцы сомкнулись на камне-амулете.
Тот был горячим. Пульсирующим. Живым.
И в этой пульсации Артём вдруг понял.
Они дали ему второй шанс. Волки? Старик? Тот свет? Неважно. Важно только одно: у него есть возможность всё исправить.
Он шагнул к двери, на ходу хватая куртку. И выбежал в подъезд.
Лестница. Ступеньки. Сердце колотится где-то в ушах.
Он вылетел во двор и сразу увидел их.
— Алиса! — закричал он, выбегая во двор. — Алиса, стой! Не катайся!
Но было поздно.
Он видел это в замедленной съёмке.
Как Алиса забирается на горку. Как Лена поправляет ей шапку. Как Маша отвлеклась на телефон. Как Серёжа строит крепость рядом.
Как Алиса садится на край, отталкивается, съезжает вниз.
И в этот момент мир дёрнулся.
Санки дёрнулись. Алиса взмахнула руками, теряя равновесие, и начала падать.
И в этот же миг из пустоты, из ниоткуда, соткалась серо-чёрная молния.
Артём узнал его. Вожак. Тот самый, что стоял перед ним на поляне, скалил пасть, полную бездны, а потом лёг у ног, скуля от тоски по свету.
Сейчас он летел быстрее ветра.
Огромное чёрное тело пронеслось через детскую площадку, невидимое для обычных глаз, но отчётливое для Артёма. Волк прыгнул, перекрывая расстояние в несколько метров одним движением, и подхватил Алису в воздухе.
Она упала не на лёд — на широкую, мягкую спину. Волк принял её тело на себя, смягчил удар, перекатился, прижимая ребёнка к пушистому боку, и замер, закрывая её собой.
Алиса взвизгнула — скорее от неожиданности, чем от боли. Она кубарем скатилась с волка в сугроб, по инерции перевернулась пару раз и замерла, сидя в снегу, с огромными от удивления глазами.
Живая. Целая. Испуганная, но невредимая.
Артём добежал до неё через секунду. Упал на колени, схватил в охапку, прижал к себе, трясущимися руками ощупывая, проверяя, ища переломы, ушибы, кровь.
— Алиса! Алиса, ты цела? Где болит? Скажи мне, где болит?
Алиса смотрела на него круглыми глазами, потом перевела взгляд туда, где только что был волк.
— Пап, — сказала она тихо. — А кто меня поймал? Там было... большое и пушистое. Как собака. Только огромное. И серое. Оно меня подхватило.
Артём замер. Посмотрел туда же.
Волк стоял в трёх метрах. Его янтарные глаза смотрели на Артёма спокойно и чуть вопросительно: «Ну как? Я справился?»
— Ты... ты его видишь? — выдохнул Артём.
— Нет уже, — Алиса нахмурилась. — Убежал, наверное. А почему он меня поймал? Он добрый?
— Добрый, — ответил Артём, и голос его дрогнул. — Очень добрый. Самый добрый пёс на свете.
Он поднял голову. Волк всё стоял, глядя на них. Потом медленно кивнул — Артём не поверил бы своим глазам, если бы не видел этого отчётливо, — и растаял в воздухе, оставив после себя только лёгкое облачко пара.
Подбежала Лена, бледная, с перекошенным лицом.
— Что случилось? Я видела, она упала, я...
— Всё хорошо, — перебил Артём, прижимая к себе дочь и жену одновременно. — Всё хорошо. Она не ударилась. Просто испугалась.
— Я не ударилась, мам! — подтвердила Алиса, вылезая из объятий и отряхивая снег с комбинезона. — Меня собака поймала! Большая-пребольшая, серая. А потом убежала. Папа говорит, она добрая.
Лена посмотрела на мужа долгим, странным взглядом. В нём было всё: вопросы, непонимание, страх и... благодарность.
— Тём, — сказала она тихо, — что это было?
— Потом объясню, — ответил он. — Дома. Всё дома.
Он поднялся, взял Алису за руку. Она уже скакала вокруг, совершенно забыв про падение, — детская психика переключилась на чудо, на большую добрую собаку, на приключение.
— А можно я расскажу ребятам, что меня спас волк? — спросила она. — Они не поверят!
— Не думаю, что стоит, — улыбнулся Артём. — Это будет наша тайна. Хорошо?
— Тайна? — Алиса засияла. — У меня будет тайна с папой? Класс!
Она побежала к горке снова — осторожно, но без страха. Лена пошла за ней, но на полпути обернулась, посмотрела на мужа.
— Тём, — сказала она одними губами. — Спасибо.
Он кивнул.
И когда они отошли достаточно далеко, Артём повернулся к тому месту, где только что стоял волк. Воздух там слегка дрожал, переливался — невидимое, но ощутимое присутствие.
— Спасибо, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты слышишь? Спасибо. Я не забуду.
И ему показалось, что где-то на грани восприятия, в том мире, где серые тени становились светлыми, раздался тихий, довольный рык.
Принято. Служим.
Остаток дня прошёл как в тумане.
Артём играл с детьми, помогал Лене, смеялся, шутил — и всё время краем сознания сканировал. Искал новые трещины, новые угрозы, новые щупальца тьмы.
Но всё было чисто.
Тьма отступила. Не навсегда — он это знал. Но в этой битве они проиграли. Потому что у него теперь была армия. Невидимая, верная, готовая рвать глотки за его детей.
Вечером, когда все уснули, Артём вышел на балкон.
Ночной мороз обжёг лицо. Город горел тысячами предновогодних огней. Где-то вдалеке уже пускали салюты — разноцветные вспышки взлетали в чёрное небо и рассыпались искрами.
Он достал рацию. Нажал кнопку.
— Гош, — сказал тихо. — Приём.
Щелчок. Через секунду — хриплый, сонный, но мгновенно собранный голос:
— На связи. Что случилось?
— Ничего, — ответил Артём, и в голосе его впервые за долгое время звучало что-то похожее на покой. — Всё хорошо. Просто хотел сказать: у нас получилось.
— Чего получилось?
— Они пытались ударить по Алисе. Сегодня, на горке. Подстроили падение.
Пауза. Гоша явно проснулся окончательно.
— И? — выдохнул он.
— И наши серые друзья сработали как надо. Один из них поймал её в воздухе. Она даже не ушиблась.
На том конце провода повисла тяжёлая тишина. Потом Гоша выдохнул — длинно, с матом пополам.
— Твою ж дивизию, Артём... Ты серьёзно? Волки? Твои волки реально...
— Реальнее некуда. Я сам видел. Они теперь с нами. По-настоящему.
Гоша молчал. Слышно было, как он дышит, пытаясь переварить.
— Слушай, — сказал он наконец. — Я, конечно, программист, а не фантаст. Но если ты говоришь, что у тебя есть невидимая армия волков, охраняющих детей... я, пожалуй, поверю. Потому что альтернатива — что Алиса сейчас лежала бы в гипсе.
— Именно.
— И что теперь?
Артём посмотрел на ночное небо. Где-то там, за тучами, были звёзды. Он не видел их, но знал — они есть.
— Теперь — жить, — ответил он. — Жить и драться. Потому что мы не одни. Никогда не были одни. Просто не замечали.
— Анкор на связи, — сказал Гоша. — Двадцать четыре на семь. И, Тём...
— М?
— Спасибо, что рассказал. Я, знаешь, начинаю верить, что у нас правда есть шанс.
Артём улыбнулся.
— Есть, Гош. Есть. Спокойной ночи.
— Спокойной.
Они ждали. Они верили. Они служили.
И Артём знал: теперь он действительно не один.